Источник картинки (не коммерческое использование)

Весна сорок пятого пахла порохом и сиренью. Александр Шугаев сошёл с поезда на перрон Баргвинска, и колени у него дрожали — не от усталости, а от непривычки стоять на земле, которая не вздрагивает от взрывов. За спиной остались четыре года войны, два ранения и гимнастёрка, прожжённая в трёх местах. Впереди ждала мирная жизнь.

Город встретил его руинами заводских корпусов и очередями за хлебом. Шугаев шёл по улице и жадно вдыхал воздух. Дым, уголь, мокрый асфальт... Победа. Живым вернулся. Теперь можно строить, растить, восстанавливать.

Через неделю его вызвали в горком комсомола.

— Товарищ Шугаев, — секретарь смотрел на него с уважением, — партия и комсомол нуждаются в хороших кадрах. Предлагаем вам пойти в органы НКВД. Работа ответственная и почётная. Будете бороться с врагами народа.

Шугаев выпрямился. Враг... Он хорошо знал это слово. Видел врага в лицо, в перекрестье прицела, в горящем танке. Если партия говорит, что враг остался, значит, так оно и есть. Надо его добить, защитить Родину, её идеалы, помочь ей жить и развиваться в новой жизни.

— Согласен, — почти не размышляя отчеканил он. - Ради Родины и партии я готов на всё!

Так лейтенант Шугаев стал оперативным сотрудником.

Прозрение пришло через несколько месяцев.

Он сидел в подвале на табурете и смотрел, как следователь - старший лейтенант Кривцов, методично, без злобы, словно плотник, забивающий гвозди, бьёт подследственного по почкам. Подследственный — немолодой уже мужик, бухгалтер с хлебозавода хрипел и утверждал, что невиновен.

— Сознавайся, гад, — говорил Кривцов. — Всё равно сознаешься. Куда ты денешься?

Бухгалтер сознался на третий день. В том, что он агент английской разведки, завербованный в 1937 году через двоюродную сестру, проживающую в Лондоне, хотя никакой сестры не существовало. Он сам до этого не раз об этом говорил, но его не слушали.

Шугаев вышел из подвала, поднялся по лестнице и долго стоял на крыльце, глядя в серое небо. Руки у него тряслись. Он думал: это ошибка. Бывает. Ошибка отдельных людей. Вся система не может быть такой.

Но система была именно такой.

Через полгода он уже помнил ночные расстрелы. Знал, как звучит залп в подвале. Это было глухо, словно кто-то уронил мешок с картошкой. Знал уже, как подписывают приговоры особые тройки. Делалось это очень быстро. Знал он уже и о том, как забирают людей по доносам, где поводом служит неосторожное слово или косой взгляд.

И тогда Шугаев понял: он не может и не хочет в этом участвовать.

Но куда деться? Уволиться? По-хорошему не дадут. Скажут: зачем пришёл? Что тебе не нравится? Может, ты сам враг? Жёлтый билет, исключение из комсомола — это в лучшем случае. В худшем — уголовное дело, лагеря, этапы.

Шугаев думал месяц. Потом пошёл к начальству.

— Товарищ майор, прошу перевести меня оперативным куратором на завод «Красный молот».

Майор поднял брови:

— Почему?

— Хочу быть ближе к рабочему классу. Оперативная работа на производстве — это особенно важно. Враги в первую очередь всегда пытаются проникнуть именно туда.

Майор согласился. Шугаев выдохнул.

Завод пах металлом и машинным маслом. Шугаев ходил по цехам, разговаривал с рабочими, контролировал режим. Он говорил себе: теперь всё. Теперь я просто слежу за оперативной обстановкой. Никаких подвалов. Никаких расстрелов.

Но через два месяца его вызвали в управление.

— Товарищ лейтенант, — начальник отдела смотрел на него холодно, — вы там что ли, спите? Почему не разоблачаете вражеские заговоры?

Шугаев похолодел.

— Пока их нет.

— Как это нет? Не может быть, чтобы на таком заводе не было заговоров. Вредителей нет, диверсантов нет, вражеских элементов нет. Так не бывает! Значит, вы плохо работаете! Ищите или в вашем профессионализме усомнятся!

Шугаев вышел на улицу и закурил. Вот-это попал! Из огня да в полымя! Теперь от него требовали голов. Требовали найти врагов там, где их нет. Либо назначить. И если он никого не найдёт, то скоро "найдут" его самого.

Ночью он не спал. Лежал на койке в общежитии и смотрел в потолок. Что делать? Отказаться? Начнутся большие проблемы. Кого-нибудь назначить, как это делали другие коллеги? Но ведь это предательство! Что же тогда делать? Я в тупике?

Он думал день, два, неделю. И придумал.

Спустя несколько месяцев, он подал рапорт об увольнении в связи с зачислением его на дневное отделение юридического факультета Баргвинского государственного университета.

В управлении удивились.

— Зачем вам это? — спросил кадровик. — Достаточно было рапорт о намерении подать и вас приняли бы по спецнаправлению, без экзаменов. Учились бы заочно.

— Я хотел сделать всё сам, — сказал Шугаев. — Доказать и себе, и другим, что справлюсь. И на дневное я пошёл специально, чтобы пять лет, а не шесть учиться. Временно уйду со службы, получу нужные знания и вернусь. С новыми силами, с новыми навыками.

Кадровик посмотрел на него с уважением.

— Ну, смотри. Дело твоё. Раз комсомолец, то сам и решай.

Начальство одобрило. О Шугаеве заговорили на комсомольских и партийных собраниях. Настоящий чекист. Не побоялся трудностей. Пошёл учиться, чтобы вернуться и работать ещё лучше. Пример для молодёжи.

Шугаеву рассказывали об этом бывшие коллеги и он молчал. Он поступил на первый курс, получил студенческий билет и сел за учебники.

Пять лет пролетели быстро. Он учил теорию государства и права, историю, латынь, криминалистику. Шугаев вникал в каждую статью, в каждый её ньюанс. Он знал, что закон — это не то, что ему приходилось наблюдать в подвалах НКВД. Закон — это совсем другое. Это то, что должно быть основой жизни.

На пятом курсе он сдал госэкзамены. Получил диплом. На распределении ему предложили остаться на кафедре, пойти в аспирантуру. Он отказался.

В НКВД его ждали. Ему даже прислали письмо: мол, возвращайся, мы тебя помним.

Шугаев не вернулся.

Он пошёл в прокуратуру.

В отделе кадров прокуратуры ему сказали:

— Молодой специалист, отличные оценки. Почему к нам?

— Хочу работать по закону, — ответил Шугаев.

Начальник отдела посмотрел на него внимательно. Долго молчал.

— Ну что ж, — сказал он наконец. — Работайте.

Шугаев вышел на улицу. Баргвинск отстраивался, рос, зеленел. Весна была тёплая, и сирень пахла так же, как в сорок пятом. Только теперь он знал цену этому запаху.

Он шёл по улице и думал: я не смог остановить то, что было. Но я могу не участвовать в том, что будет, если оно окажется таким же. Я могу работать так, чтобы закон был не дубиной, а щитом. И буду.

И он пошёл навстречу новой жизни. В которой не было ни тюремных застенков, ни пыточных подвалов, ни выбитых показаний, ни назначенных шпионов и врагов народа.

Автор: Дмитрий ДАРМОДЕХИН